Закапываюсь в мегаструктуры №2. Написал рассказ по Самосбору

Познакомился с лором гигахрущёвки. Сначала хотел покритиковать Самосбор за вторичность, что местами он больно смахивает на Сталкер и Метро. Но в моей голове критика внезапно оформилась в виде небольшого рассказа.

Это мой первый опыт написания рассказа на основе поверхностных знаний о Самосборе. Поэтому заваривайте чай, берите печенюшки или вафельки, приятного чтения и кринжа.

Знаете ли вы, что такое Перестройка? Если задать этот вопрос молодым ликвидаторам, которых только мобилизовали на эту службу, то они смогут ответить только изумлённым и непонимающим выражением лица.

Даже опытные ликвидаторы, которых красит седина, морщины и шрамы, знали о перестройке только по отчётам. Всё-таки жилой блок был огромным, на миллионы человек, даже такое масштабное и крайне редкое инфраструктурное явление могло затронуть только малую часть, как капля в море.

Перестройка могла изменить саму структуру гигахрущёвки. Коридоры менялись местами. Подъезды оказывались там, где раньше были технические шахты. Квартиры могли исчезнуть и появиться на другом конце бесконечного дома.

И всё равно жизнь продолжалась. День и ночь топот сотен людей, гудение лампочек, труб и вентиляционных шахт, лязг граблей ликвидаторов, всё это резко прекращалось только во время самосбора, но после всё быстро возвращалось на круги своя.

День и ночь, если можно так выразиться, ведь выхода из гигахрущёвки не существует, окон либо нет, либо замурованы, а уличный свет, как вы догадываетесь, сквозь бетонные стены проходить не может, поэтому время суток приходится определять по часам.

Там он жил, жил в человейнике. Там он работал, работал ликвидатором... не самым лучшим. Он никогда не считал себя героем, он не хотел быть героем. Он не был тем человеком, который первым заходил в заражённое помещение или вытаскивал людей из зоны поражения самосбором, пока вокруг рушились стены или покрывались длинными отростками, напоминающими человеческие пальцы. Он просто хотел отработать и вернуться домой, как и все остальные рабочие-муравьи.

Так как он был молод, его ставили стажироваться к коллегам опытнее. Они были лучше него. Ключевое слово «были». Той ночью многие погибли, а до этого погибло неизвестное число других трудяг, которые не заслужили такой ужасной участи.

Им на смену придут другие ликвидаторы, чьи лица закрыты противогазом, а потом однажды и их сменят. Их жизнь скоротечна, их имена трудно запоминать. Да и не нужно, у муравьёв нет имён. Поэтому когда я имею в виду главного героя рассказа, я использую местоимение, а не имя. Просто Он.

А потом случилась перестройка. В тот день он был у себя в квартире, собирался на смену. Аномалия затронула его квартиру, будто началось землетрясение. Землетрясение было недолгим, когда всё закончилось, внезапно всё затихло.

Была тишина! Для человека, который последние годы жил среди миллионов людей, тишина казалась самым странным звуком.

Выйдя из квартиры, он очутился в незнакомом подъезде. Незнакомые соседи сидели у перил, курили и тихонько обсуждали как вчера этажом ниже видели Гнилушку. Кто-то перекрестился при упоминании Гнилушки и добавил «бедная девочка».

Поначалу соседи не сразу заметили его, краем глаза подметили открывающуюся гермодверь, после продолжили разговаривать о всяком. Он прошмыгнул мимо них вниз по лестнице, озираясь по сторонам. Он не мог понять где оказался. Он не мог поверить своим глазам.

Внезапно ему повстречался караульный. Он так и представился: «Караульный на коридорах, сержант Павлов. А вы кем будете? Никогда вас не видел».

Какой ещё караульный, что за бред? Он был похож на утилизатора, но форма была проще и не такой пугающей. Собственно, в его старом мире он знал только ликвидаторов и утилизаторов, а караул выставляли разве что на военных объектах. Караульный на коридорах – это какая-то диковинка. Хотя это он сам был диковинкой из неизвестного мира.

Он бегом поднялся к своей квартире и заперся там. Квартира никак не поменялась, даже проводка осталась такой же. На столе стоял стационарный телефон. Он первым же делом попытался позвонить своему начальству, чтобы выяснить, что вообще происходит. Гудки шли долго, но он ждал. Со страхом на глазах, холодным и остолбеневшим, до конца надеялся, что кто-то на другом конце всё же возьмёт трубку.

В ожидании у него случайно промелькнула мысль: «что, если... я попал под перестройку»? Трубку всё-таки взяли. Облегчённый вздох, с утихающей дрожью в голосе он озвучил свою догадку. Спустя несколько часов разговоров местонахождение его квартиры определили.

Догадка подтвердилась, его переместило на настолько большие расстояния, что больше он никогда не сможет вернуться домой. Даже если бы существовал лифт, который поднимался бы прямо до его дома, то подъём занимал бы месяцы.

Родственников у него не было, они давно являются частью некролога, поэтому по телефону особо не с кем было разговаривать, кроме как с учёными, которые составляли отчёт о перестройке.

Забудь о своём прежнем доме, добро пожаловать в новый дом!

Жилой блок, в котором он оказался, назывался просто – блок 67. Никто не использовал официальное обозначение, для жителей он был просто домом. В блоке проживает всего тысяча человек, считай небольшая деревушка. После миллионов людей его родного блока это казалось невозможным. Здесь люди знали друг друга. Здесь соседи здоровались не потому, что так было принято, а потому что действительно дружили и искренне были рады друг другу... По большей части. Конечно, иногда вспыхивали конфликты, но и быстро затухали.

Поэтому знакомство с новыми соседями прошло довольно спокойно и гладко. Соседи проявили неожиданную гостеприимность и быстро с сочувствием вникли в положение бедолаги. Соседи угостили его даже перепелиными яйцами. Угостили человека, который за всю свою жизнь из животных в живую видел только кошек и собак, а употреблял в пищу только пищевые концентраты, которые раздавались в специальных раздатчиках и за которыми порой выстраивались огромные очереди.

Да, в блоке 67 некоторые жильцы держали у себя в квартирах перепёлок. Это стало для него настоящим откровением. Не меньшим откровением стало и то, что некоторые жильцы порой оставляли гермодвери открытыми, а их домашние питомцы гуляли по подъездам. Одна соседка даже ругалась на другую, что её кот забрёл в квартиру и чуть не разодрал перепёлку в клетке.

На удивлённый вопрос, как питомцы всё ещё не попали под самосбор, они ответили, что животина всё чувствует и заранее возвращается домой. Надолго открытыми гермодвери не оставляют только семьи с маленькими детьми. Особенно после одного примечательного случая.

Как только он появился здесь, ему хорошо врезалась в память фраза «бедная девочка», сказанная в отношении Гнилушки. Разве можно сочувствовать монстрам? Это ведь жестокая тварь в форме чёрной слизи, которая иногда принимала форму высокой женщины. Его истории о монстрах и мутантах поражали соседей, охали и ахали как он там умудрялся выживать. Однако не в меньшей степени уже его поражали истории местных жильцов.

Первой историей, которую ему рассказали, была история Гнилушки. Когда-то жила семья, у которых была маленькая дочь. И однажды дочка заболела. Родители сделали то, что делали многие – натёрли ребёнка спиртом и уложили на кровать под несколько одеял, чтобы прогрелась и пропотелась. А сами ушли в магазин.

Пока их не было, начался самосбор. Родители пережили его в безопасном месте, а вот когда вернулись, то заметили, что гермодверь в их квартиру была открыта. Девочки не было, только чёрная липкая слизь, пропитавшая матрас, простыни и одеяла.

Никто не знал, что случилось. Жильцы выдвигали самые разные предположения. Одни говорили, что девочка услышала голоса родителей через гермодверь. Самосбор способен влиять на людей через слуховые галлюцинации, даже за закрытыми дверьми, через которые не мог просочиться фиолетовый дым. Но было не понятно, как маленькая хрупкая девочка смогла отпереть тяжёлую гермодверь. Разве что сама гермодверь была уже ненадёжной и испорченной мелкими бетоноедами.

Другие говорили, что гермодверь сама открылась из-за плохой вентиляции. Такое действительно бывало, некоторые квартиры и помещения плохо вентилировались, и когда воздух становился затхлым и спёртым, гигахрущёвка словно живой организм это как-то понимала и сама открывала гермодверь.

Правды никто не знал. После этого в самых разных местах стали видеть небольшое существо размером с ребёнка, полностью покрытое чёрной слизью. Оно никогда не нападало на людей и не пыталось общаться. Если кто-то подходил слишком близко, оно расплывается в лужицу и утекает в щели на полу и стенах, в трубы или просто скрывается во тьме.

Жители назвали её Гнилушкой. Если в родном блоке агрессивное существо из слизи назвали Гнилушкой больше забавы ради в стиле чёрного юмора, то в новом месте это прозвище воспринимается ласково и сочувственно, не издевательски. Для многих она не чудовище, а погибший ребёнок, которого просто жаль.

На вопрос, почему её не уничтожили, на него посмотрели удивлённо: «За что?»

Он не нашёл что ответить. В своём старом мире он привык к тому, что неизведанных существ нужно уничтожить как можно скорее, ибо они представляют опасность. Здесь же о существах всё известно ещё до того, как они станут такими. Они были воспоминаниями. Здесь большую опасность представлял сам самосбор, но не его порождения.

Однажды старики поведали любопытную теорию о самосборе, что когда-то дым был другим – серым или почти бесцветным и без запаха. Так рассказывали отшельники из заброшенных блоков, где уже много лет никто не жил. Они говорили, что самосбор – это губка. Он впитывает то, что остаётся после людей. Страх, боль, злость, отчаяние. И тем самым помещения очищаются от всего людского. Поэтому там, где живут люди, дым становится фиолетовым, с ярким запахом сырого мяса и привкусом этанола во рту. Потому что люди всегда оставляют после себя хоть что-то. Потом появляются новые люди, новые трагедии, новые воспоминания. Самосбор будет всегда, пока в гигахрущёвке обитают люди.

Ещё одной недавней трагедией из-за самосбора стала аномалия Клубок. Когда-то в самом дальнем подъезде жила старуха – ужасная кошатница, которая держала у себя дома кучу кошек. Лишних котят она топила в ванне и выкидывала на коридор в мусорных пакетах. Однажды один из жителей прямо перед началом самосбора увидел как вдали фиолетовый дым стелится по полу и обволакивает мусорные пакеты. Пакеты начали двигаться, рваться и оттуда стали проглядывать лапки. Но это не самое страшное, что ему показалось. К его ужасу он заметил силуэты, отдалённо напоминающие маленькие человеческие ручки.

После этого и стали замечать аномалию, которую прозвали Клубком – сросшуюся левитирующую массу маленьких котят, которое вместо мяуканья издавало плач младенца. Аномалию быстро уничтожили, но по блоку всё ещё ходят слухи, неужели в мусорных пакетах были не только котята? Кто знает, может родители относили этой старухе нежеланных или безнадёжно больных детей, которых потом она также топила.

Теперь за этим внимательнее следят караульные. Они играют не менее важную роль в обеспечении безопасности. Если ликвидаторы устраняли последствия самосбора, то караульные отвечали за безопасность во всё остальное время. Они ходили с фонарями и запасными лампочками, чтобы вовремя заменять перегоревшие, ведь по тёмным закоулкам могли ходить не только люди. Проветривали пустые квартиры, пока жильцы отлучались по делам, чтобы гермодвери не открывались в самые неподходящие моменты. Проверяли непонятные вещи, сумки, пакеты, коробки на коридорах.

Прошло много времени. Дома он был заурядным ликвидатором, которых было сотни, если не тысячи. В новом месте он оказался самым опытным в сравнении с другими ликвидаторами. Дома после вылазки он мог просто не вернуться живым. Здесь же был... Рай. Местные жильцы не размышляли в таком ключе, для них всё было привычно, а призраки прошлого давали о себе знать. Однако для внезапно появившегося незнакомца новое место стало тихой гаванью, глотком свежего воздуха.

Он думал, что по воле случая его спасли случайно. Что он получил дом, которого не заслуживал. Что более достойные люди остались там, где-то далеко, за тысячами километров бетонных стен, где продолжала существовать его старая жизнь. Огромная, шумная, безликая. А здесь, в маленьком блоке люди продолжали менять лампочки, обсуждать протёкшие трубы и поминать тех, кого уже нельзя вернуть.

Потому что дом – это не место, где нет ужасов. Дом – это место, где у ужасов есть имена.